Сергей Корнев (kornev) wrote,
Сергей Корнев
kornev

Categories:
  • Mood:

В ОЖИДАНИИ МЕЗОЗОЯ (продолжение, фрагмент №2)

***

      На беду, пророчества Кукуямы сбывались одно за другим. Была еще надежда, что после окончания триасового периода Мезозой начнется в юрском. Но вместо этого, проснувшись однажды утром, Один увидел новое поколение свиней. Все пространство за границей ущелья кишело мелкими серыми существами, которых на Одиновой ладони могло уместиться десятка два. Это были мышоны, продукт Большого Скачка, выросший в подземных раболаториях свинодонов.
      «Распалась связь времен, – сокрушенно думал Один. – Теперь про Мезозой можно забыть». Вид этой новой жизни, уже самим своим мелким кишением отрицавшей его мир и все, что ему было дорого, окончательно испортил ему настроение. По ночам ему снились потомки этих мышонов, наглые хищные карлики, которые закуют землю в асфальт и опутают ее железной проволокой. Они вырубят леса, высосут из земли ее черную кровь, изгадят воздух и океан зловонными испражнениями. Всех остальных они посадят в стальные клетки и будут глумиться над ними.
      «Прощай, Небо, прощай, полет на горными пиками, прощай, состязание с облаками, – горевал Один, глядя на каменеющих от холода протоависов. – Никогда не протрубит над равниной рог игуанодона. Никогда не промчатся за горизонт тяжелые эскадроны цератопсов. И этим сопкам не суждено испытать на себе могучую поступь диплодока. Напрасно точил дейноних свой огромный коготь, – боги не будут аплодировать на небесах смертельным поединкам карнозавров. Ведь и самих богов больше не будет. Кому они нужны в этом мире торжествующей серости? Здесь почитаем только God Свиней».
      Одину казалось, что уже не пройдет ощущение сомкнувшихся прямо на сердце створок капкана. Мозг заливала холодная ярость рептилии и желание крушить все подряд. Не было только ясности, кого крушить. Эта новая враждебная реальность была слишком текучей, аморфной и неуловимой.
      В отличие от свиней, мышоны проникали и вовнутрь ущелья. Защитой им был сам их ничтожный размер, возможность прятаться в мелких трещинах между камнями. Вначале Один старался ступать осторожно, опасаясь кого-нибудь из них раздавить и испачкать ступни липким кровавым месивом. Но потом увидел, что это не требуется. Собственное время мышонов бежало так быстро, что они успевали отреагировать на любое, самое стремительное движение динозавра. Только он начинал опускать ногу, как в нужном месте в толпе мышонов образовывалось свободное пространство, в точности соответствующее контурам его ступни.

***


      Одного мышона он все-таки застал врасплох. Этот малыш, с белой полоской на макушке, забирался в ущелье дальше других. Пару раз Один замечал, что тот нагло подслушивает его ежевечерние музыкальные упражнения, спрятавшись в расщелине между камнями. И не только подслушивает, но имеет дерзость вмешиваться. Один перед сном обычно доставал свой окованный медью рог и наполнял окружающее пространство печалью, тоскуя о динозавровых сопках алтайских предгорий и просторных равнинах Севера, скованных вековым холодом. И можете себе представить, каково ему было, когда на эти могучие торжественные звуки откуда-то снизу накладывалось попискивание крошечной флейты.
      Однажды Один увидел его в святая святых – на каменном кладбище ящеров. Тот сидел, болтая ногами, на краешке огромного рога, которым увенчивалась голова одного из самых крупных изваяний. Он беспечно насвистывал песенку, которая показалась ящеру знакомой:
      – Где-то в моих проводах... взломанный кем-то пароль... Пробует доступ открыть...
      Внезапно он затих – заметил гигантскую тень, которая двигалась по камням прямо к нему. Несмотря на все проворство мышонов, быстро убежать он не сумел бы. Спуск был довольно крутой и опасный для такого мелкого существа. Одину достаточно было посильнее дунуть, и тот, сорвавшись с огромной высоты, в лепешку разбился бы о скалы.
      Подняв глаза вверх и увидев прямо перед собой исполинского ящера, мышон слегка вздрогнул, но тут же нашелся.
      – Эй! Есть в этом музее экскурсовод? Кто мне скажет, как называется эта рептилия?
      Он вопросительно постучал ботинком по статуе боевого скакуна, на которой сидел. И чтобы подчеркнуть обыденность происходящего, зевнул и стал тихонько мурлыкать себе под нос: «Мертвые не хвалят, не бранят... не стреляют, не шумят... Мертвые не сеют, не поют...»
      – Это трицератопс, – машинально ответил Один, оторопев от такой наглости. – И довольно крупный. В сказках его называли Единорогом.
      – А меня зовут Альфадон! – представился мышон и протянул Одину крошечную лапку. – Когда-нибудь я тоже стану таким же огромным!
      – А разве вы, мышоны, не собираетесь дальше мельчать и превращаться в мурашонов? – удивился Один.
      – Что ты! – обиделся мышон. – Мы еще покруче вас вырастем!
      «Интересно, что на это скажет Кукуяма, – со злорадством подумал Один. – Пожалуй, у этих свиней обнаруживается проблема отцов и детей».
      На секунду к нему вернулась радость жизни. Он наклонился к своему крошечному собеседнику, желая получше его рассмотреть. Задержав дыхание, чтобы не сдуть ненароком его со скалы, Один приблизил к гостю свой огромный оранжевый глаз. Этот глаз закрыл от мышона небо, а гигантские клыки, впятеро превышавшие его рост, были так близко, что он мог бы дотянуться до них своей маленькой лапкой. Но всем своим видом зверек старался не выказывать страх. Разглядев свое отражение в зрачке Одина, он небрежно поправил челку.
      – Если ты вырастешь большой, – в хрипловатом голосе Одина мелькнули отеческие нотки, – у тебя, малыш, появятся такие же большие проблемы.
      – А что, у тебя есть проблемы? – удивился мышон. – Ты же крутой! Вон какие зубы!
      – Зубы – не главное в этой жизни.
      – А что тогда главное?
      – Душа! – с достоинством ответил Один.
      Мышон промолчал.

***


      Досконально изучив жизнь свиней, Один решил теперь заняться мышонами. Это было намного проще. Свиньи имели какие-то начатки первородного стыда и под взглядом Одина вели себя неестественно: переставали хрюкать и испражняться, стремились блеснуть интеллектом и культурой. А мышонам на окружающих было наплевать. Они жили своей жизнью в каком-нибудь сантиметре от наблюдавшего за ними огромного глаза, и это их ничуть не смущало. Скорее они сами смущали Одина, особенно по ночам. Иногда он просыпался оттого, что какая-нибудь сладкая парочка начинала заниматься любовью прямо у него в ухе, приняв его по ошибке за романтический грот. Своими крошечными мозгами они не смогли бы вообразить, перед какой сложной дилеммой ставят деликатного ящера. Ему казалось равно неприличным и прерывать их занятия, и оставаться невольным свидетелем.
      Жизнь мышонов, как установил Один, протекала в основном ночью, и этим они отличались от динозавров еще больше, чем свиньи. У триасовых свиней, как и у ящеров, источником жизненной энергии являлся солнечный свет, ночью им было зябко и сонно. А мышоны в солнце не нуждались и поклонялись луне. Днем они отсыпались в своих подземных лабиринтах, а вылезать из-под земли начинали уже после сиесты, когда солнце клонилось к закату. Ближе к вечеру все вокруг кишело мышонами. Они собирались в плотные кучки и тусовались до утра. Отовсюду раздавалась музыка, смех. Вспыхивал свет яркими пятнами. Один плохо понимал, что является причиной этого бурного веселья. Между собой мышоны говорили очень бегло и выбирали слишком высокие тона, которые плохо воспринимались ухом ящера.
      Сначала Одину казалось, что мышоны все на одно лицо и запрограммированы на один и тот же скудный набор желаний. Но вскоре он заметил, что некоторые ведут себя не так, как другие. В их числе был уже знакомый ему Альфадон. Один, впрочем, считал, что это имя звучит слишком торжественно для такого мелкого существа и про себя продолжал называть его просто Мышоном. А позже он узнал, что это вообще не имя собственное: «альфадонами» именовались все активные мышоны, которые задавали тон в этом муравейнике. Остальных мышонов они между собой презрительно называли «децлами».
      Альфадонов было не так много, и Одину, привыкшему отождествлять власть с отлаженной бюрократической машиной, трудно было понять, как они ухитряются командовать этим скопищем. Секрет заключался в том, что они были единственными, кто ставил перед собой какие-то определенные цели, в то время как другие мышоны думали только о развлечениях, а большую часть дня спали под землей. Альфадоны же никогда не спали и по этой причине имели для серьезных дел половину суток, свободную от тусовок. В это время они маялись от скуки и выдумывали всякие бредовые идеи, а потом делились этим с децлами. Децлы радовались, когда маразм их полусонной жизни освещался каким-нибудь новым бредом или шизой. Без альфадонов они бы вымерли от скуки.
      Иногда сразу несколько альфадонов зажигались общей бредовой идеей. Тогда в муравейнике начинался переполох. Они действовали быстро, решительно и сообща. Привлекали всех своих сторонников из числа децлов. Появляясь всей кучей то тут, то там, они убеждали остальных мышонов предпочесть нужное решение. Поскольку децлы большую часть времени находились как бы в полудреме, под кайфом, и им было на все наплевать, они легко принимали мнение кучки активистов за общее желание всей мышиной тусовки. Поэтому в конце концов все выходило так, как решили альфадоны. Один окрестил такую систему власти «дрёмократией».
      Нельзя сказать, чтобы мышоны совсем не стремились к знаниям. Но интересные им знания имели сугубо практический характер. Они были уверены, что все «нужное по жизни» можно найти в сети, общаясь с другими мышонами. А к фундаментальным знаниям, и тем более к древней магии ящеров, склонности не имели. Лишь изредка среди них попадались настоящие эрудиты. У каждого мышонского клана был всего один такой гуру, поэтому их так и называли – по роду-племени: «Профессор хомяков», «Академик сусликов», «Доцент сурков». Самым популярным у децлов был Джон-лемминг или просто «Тусовщик». Незамысловатая растаманская книга, где он косил под Библию, быстро разошлась на цитаты: «Что пользы работающему от того, над чем он трудится?» «Если лежат двое, то тепло им; а одному как согреться?»
      Сравнивая мышонов со свиньями, Один начал испытывать к последним симпатию. Раньше он думал, что подспудное чувство вины отделяет свиней от динозавров. Но теперь он понял, что именно через эту вину мир свиней имеет представление о Высшем начале. У мышонов такого выхода не было – для них не существовало ничего, кроме суетливого кишения. Самые пошлые и постыдные вещи мышоны умели проделывать с бесподобной игривой легкостью. Просто потому, что у них отсутствовало понятие о стыде. Один по горло пресытился этой невозмутимостью. Ничего возвышенного в этом пребывании «по ту сторону Добра и Зла» он не находил. И напротив, нарочитое свинское похабство стало раздражать его гораздо меньше.
      «Непристойное возможно, только если есть представление о том, что на самом деле хорошо, а что – плохо. Пусть тебе противна эта попсовая звезда-свиноматка на телеэкране, так старательно изображающая раскрепощенное блядство, – но внутри ее души есть уголок, где она еще верит во что-то, и только поэтому умеет казаться такой сукой. Да, бесстыдство предполагает идею стыда, целый культ стыда. Если нет стыда, то нет и бесстыдства. И есть ли для нее какой-то иной путь, если она родилась свиньей? Существо, отвергнутое и презираемое Богом, только блядским бесстыдством может доказать свою веру в Высшее Начало. Для вас это заурядное блядство, а для них – страх божий. Они этим блядством спасутся, когда мир будет плавиться в мезозойском огне». – Так в бесстыдстве свиней он научился находить надежду, – отпечаток Высшего Начала.

***


      Альфадон, которого заприметил Один, постоянно занимался землеройными работами. С раннего утра этот Мышон возился у одной из трещин на границе ущелья. По растущим около нее горкам земли угадывалась бурная подземная деятельность. Вместе с ним работало несколько помощников. По утрам Мышону приходилось расталкивать их пинками, обливать холодной водой из лейки, некоторых даже вытаскивать за хвост из вагончика, где они спали.
      – На Том Свете отоспитесь! – ободрял он своих полусонных товарищей.
      Время от времени кто-то из помощников ударялся в бега, и тогда Мышону приходилось вербовать новых. Его нередко можно было видеть ораторствующим перед кучкой децлов, – он оживленно жестикулировал лапками и хвостом и высвистывал что-то на мышином диалекте. После такой агитации к работе присоединялись два-три новых мышона.
      Сначала мышоны работали по-старинке, лопатами и кирками. Потом у входа в шахту появился компрессор. Прислонив ухо к земле, можно было услышать какофонию отбойных молотков, время от времени перекрываемую громким матом. Отвалы породы вокруг шахты росли все быстрее. И однажды Один увидел между разбросанными там и сям булыжниками поблескивающие на солнце золотые самородки. Одина крайне озадачило то, что эти самородки мышоны даже не пытались собирать. Они пинали их ногами, использовали в качестве молотка, когда надо было забить в землю колышек тента, – словом, упорно не замечали.
      «Что же они ищут там, если золото для них – мусор?» – удивлялся Один.
      Через несколько дней он не выдержал и подошел поближе к Мышону, который в тот момент закручивал болт на своей машине и, по своей привычке, напевал бодрую песенку:
      – У меня – Река, только нет Моста... У меня есть мыши, но нет кота...
      Наклонившись над ним, Один бросил как бы невзначай:
      – Золотишко поискиваем, Брат? А как у вас с лицензией?
      При этом он заговорщицки подмигнул малышу своим огромным глазом.
      По реакции Мышона Один понял, что тот давно ожидал подобного вопроса. Альфадон отложил в сторону гаечный ключ. Он принял особо торжественную позу и вытянул вверх переднюю лапку, ладонью вверх, как было принято среди мышиных ораторов.
      – Знаешь ли ты, о Динозавр, что Земля – круглая?
      – Проходил когда-то. В школе.
      – Так вот, – торжественно продолжал Мышон, – я хочу прорыть туннель на ту сторону. Насквозь!
      Один скептически покачал головой. Такой способ эмиграции показался ему забавным, но чересчур утомительным.
      – Да, любопытно... Уж не хочешь ли ты открыть Америку? Если так, то ты опоздал, малыш. Много лет назад на цветущие равнины Мацачусетса высадился пермский ОМОН. И теперь там все, как у нас. Так же сыро и холодно.
      Мышон ничуть не смутился. Скорее наоборот.
      – Истинно говоришь, Брат, – все как у нас! А ведь некоторые думают, что на той стороне мыши ходят вверх ногами. Я им говорю: «Поймите, козлы, – там под нами, на другой стороне Земли, живут точно такие же мышоны. Такие же прикольные тусовщики. Если прорыть к ним туннель, то можно будет ходить в гости и тусоваться на той стороне». Представляешь, как круто! У нас уже утро, вечеринка закончилась – а там вечер, все только начинается!! Можно тусоваться без перерыва, круглые сутки!!!
      Полученный ответ не удивил динозавра. Он давно уже понял, что это вообще в характере мышонов: направлять кипучую энергию на идиотские цели.
      – Круто! – снисходительно отозвался Один. – Но самородки ты все-таки подбери, а то свиньи увидят, и отберут у тебя шахту.
      – Какие самородки?
      – Золото. Ты слепой что ли? – Один ткнул когтем в самый крупный из самородков.
      Мышон озадаченно осмотрелся.
      – Эти блестящие булыжники? Так это не золото, – улыбнулся он. – Золото, оно вот какое.
      Он протянул Одину несколько зеленых бумажек с портретами давно вымерших доисторических монстров.
      Один покачал головой.
      – На этот «булыжник», сынок, можно выменять целую пачку таких бумажек. И не одну.
      Мышон застыл с широко открытыми глазами. На его сморщившемся лобике отражалась работа мысли, – казалось, под тонким черепом судорожно переплетаются мелкие извилины. Дрожащей рукой он взял болтавшийся на груди мобильник и куда-то позвонил. Потом вытащил из вагончика рулон рубероида и торопливо начал раскатывать, прижимая камнями. Вскоре прибежали пятеро подручных с кусками брезента и занялись тем же. Через несколько минут золотые россыпи были скрыты от посторонних глаз. Ближе к вечеру Один заметил под брезентом какое-то шевеление, – судя по всему, мышоны ползали там в темноте с фонариками и собирали самородки.
      Через пару дней Один увидел у них новенькую буровую установку с поблескивающими на солнце промасленными шестеренками и тросами. Дела у мышона явно пошли на лад. Строй вагончиков вокруг шахты заметно вырос. Кроме рабочих появились клерки и инженеры. Мышон уже не ходил пешком, а разъезжал на крошечном джипе. На бортах его машины было написано: «Андеграунд – это не просто слова!» Тот же слоган Один разглядел на футболках окрестных децлов.
      Поддерживать знакомство с Мышоном оказалось совсем не сложно. Малышу льстило, что его дружбы ищет огромный доисторический ящер. Быстро нашлись и общие темы. Оказалось, что мышоны знают о ящерах гораздо больше, чем те о мышонах. Частенько он встречал малышей, напевавших песни древних архозавров. Иногда, прислушавшись к звукам мышиных вечеринок, он угадывал эти песни, искаженные новыми ритмами: «Постой, не уходи! Мы ждали лета – пришла зима. Мы заходили в дома, но в домах шел снег...» – «Понимают ли они, о чем здесь поется? – спрашивал себя Один. – И кто донес до них эти сокровища древности?» Это было загадкой. Возможно, свою роль сыграли те архозавры, что еще тянули свой век и иногда писали музыку для мышонских тусовок. Отличить эту музыку от новой не составляло труда. «На моем пути черная дыра. У моей мечты выцвели глаза...» – этот неподдельный загробный тон не мог быть сымитирован мышоном, даже самым талантливым. Мелким суетливым существам, одержимым удовольствиями текущей минуты, никогда не понять тоски вымирающих динозавров. Именно поэтому тоска и отчаяние ящеров были у них в моде, как завораживающая экзотика.
      Мышону было за что ценить своего нового друга. Эта дружба возвышала его в глазах децлов и на крайний случай могла оказаться надежной защитой. Внутренние споры альфадонов решались обычно грубой физической силой. Уединившись в дальнем заброшенном углу пляжа, они вооружались дубинками с привязанной на веревочке свинцовой плюхой и мочили друг друга до изнеможения. Пару месяцев после этой беседы в округе было тише, чем обычно, потому что половина альфадонов залечивала сломанные кости и пробитые черепа. С тех пор как Мышон подружился с Одином, ему уже никто не решался сделать вызов. Старшие по рангу альфадоны уважительно обращались к нему за советом. И дело было не только в призраке подавляющей физической силы, которая оказалась в распоряжении малыша. Скорее, причастность к тайне, которая окутывала существование динозавров, наделяла его особым достоинством. Будучи наслышаны о древней магии ящеров, альфадоны подозревали, что Один обладает какими-то опасными тайными знаниями.
      Эта слава еще более укрепилась, когда по неосторожности Один погубил целое племя децлов, сам того не желая. Членов этого клана все называли «антисвакерами», из-за особенностей их племенного культа. С самого детства они проникались отвращением к свастике и, подрастая, давали страшную клятву уничтожать ее образ везде, где только может достать рука, – если не целиком, то хотя бы по частям, не взирая ни на какие жертвы и трудности. Они верили, что все зло в этом мире управляется изгибами свастик, которые опутывают пространство и время. У некоторых культистов свастикофобия доходила до крайности. Один мышон даже вкрыл себе череп консервным ножом, подозревая, что некоторые извилины в его голове перекручены в форме свастики. Он надеялся выпрямить их расческой. Другому почудилась свастика в струях воды, уходящих в сливное отверствие унитаза. В ту же ночь он взорвал городскую канализацию, «чтобы свастика не сбежала в мировой океан». Город чуть не утонул в коричневом дерьме, что только укрепило «героя» в его подозрениях и подтолкнуло к новым подвигам. Подрывы мельниц и вентиляторов стали в порядке вещей, на это уже никто не обращал внимание. Постоянно приходилось ремонтировать и винты теплоходов.
      Один в те времена каждую неделю проводил для мышонов популярные экскурсии в местном планетарии. На одну из лекций собирались прийти антисвакеры, и Один решил, что им будет интересно узнать о свастике что-нибудь новое. К тому же объявились спонсоры из Горводоканала, обещавшие ему кучу денег за увлекательное выступление. Поэтому он отбросил сомнения и с воодушевлением стал рассказывать о том, что наша Галактика, с ее четырьмя изогнутыми звездными рукавами, являет собой наглядное воплощение свастики. «Именно поэтому ни в одном учебнике астрономии вы не найдете модель Галактики, как она выглядит «плашмя», хотя ученым она давно известна. Все дело в том, что мы не просто живем на огромной космической свастике, но и сами являемся ее частью. Каждый из нас, хочет он того или не хочет, вносит свой вклад в пропаганду самых мерзких идей для жителей удаленных миров, которые смотрят на нашу Галактику снаружи и могут видеть ее ужасную форму. Только представьте себе: невинный подросток из Туманности Андромеда заглядывает в телескоп, и что он там видит... И кем он вырастет после этого? – зажигал Один. – По нашей вине мириады миров стонут под гнетом тоталитарных режимов! И каждый из нас несет свою долю ответственности за это. Вообразите себе: триллионы узников совести, приговоренные к смерти в этих мирах, в свой последний час вглядываются сквозь трубы крематориев в звездное небо и проклинают нашу Галактику и всех ее обитателей!»
      Этот импровизированный спич так поразил впечатлительных антисвакеров, что они, будучи связаны страшной клятвой, в ту же ночь покончили с собой. Все до последнего... Один после этого целый месяц находился в подавленном настроении и чуть было не впал в запой. Он даже отказался от премии, которую выдал ему Горводоканал за борьбу с грызунами-вредителями. До этого случая Один не мог предположить, что мышоны настолько прямолинейны и непосредственны в своих реакциях. С тех пор в разговорах с ними он стал дозировать информацию. «Нельзя слишком многого требовать от сознания, которое заперто в таком крошечном мозге, - думал Один. – Чудо, что они вообще разговаривают, а не мычат».
      Однажды ящеру удалось поближе познакомиться с устройством мышиного интеллекта. Обходя окрестности, он обнаружил несколько мертвых децлов, погибших, скорее всего, от передозировки наркотиков (вокруг валялись шприцы и пакетики белого порошка, перемешанные с блевотиной). Один отнес трупики в свою лабораторию и там препарировал под микроскопом. Оказалось, что ради экономии места в их крошечном черепе центры принятия решений объединены с зоной, ответственной за сексуальное поведение. Один нашел свои плюсы и минусы в таком решении Биоконструктора: «С одной стороны, этот мозг неминуемо будет затуманен сексом и глупостями. Но, с другой стороны, если уж он примет какое-то решение, то будет преследовать его со всей энергией Эроса».

***


      Зная секрет мышонов, Один старался закрывать глаза на то, как его маленький друг бессовестно пользуется его расположением. В конце концов, тот даже уговорил Одина помогать ему в любовных интрижках. Желая соблазнить очередную мышку, он как бы невзначай приводил ее к поляне, на которой имел обыкновение разгуливать Один.
      – Хочешь, я прокачу тебя на своем динозавре!
      – А он не кусается?
      – Нет, он совсем ручной. Ты главное не убегай, а то у него хищные рефлексы сработают.
      Хитрец подмигивал Одину, и тот, оторвавшись от своих раздумий, сажал их себе на макушку.
      – Full speed over here, sir! – командовал Мышон и запевал свою любимую песенку. – Day after day alone on the hill...
      Стоило Одину сделать пару размашистых шагов, как сверху раздавался возбужденный мышиный писк:
      – Ай-ай! Больше не хочу! Голова кружится!
      – Правда ведь круто?! – торжествовал Мышон, указывая лапкой на расстилавшийся внизу пейзаж. – Look, baby... Больше тебе никто этого не покажет!
      – The magical mystery tour is coming to take you away... – мурлыкая под нос старинные песенки, он подхватывал малышку в танце. – Полетаем, прилунимся...
      Подругу, ошалевшую от приключений, он затаскивал к себе в нору.
      Его романы заканчивались довольно однообразно. Через несколько дней он выталкивал свою избранницу из норы, ссылаясь на множество важных дел.
      Один, сознавая свою долю ответственности, старался извинить такое безнравственное поведение.
      – Ибо сказано: «Добрый пред Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею...» – вспоминал он подходящую к случаю сентенцию «Тусовщика».
      «Если подумать, мы в его возрасте были не лучше. Они хоть предохраняются, – успокаивал динозавр проснувшуюся совесть. – И что еще ждать от этих малышей? Пока не проживешь на свете хотя бы тридцать миллениумов, все равно не поймешь, что такое настоящая любовь. Будет только мышиная возня».
      «Что есть любовь? – спрашивал себя Один. – Если верить архозаврам – всего лишь недоразвитая степень Мезозоя. Платон полагал, что жар и пыл любви напоминают приземленным созданиям о горячем мезозойском Солнце. Ницше был уверен, что бессмысленные постельные телодвижения – тонкий намек на теорию Вечного Возращения. Но вот в чем парадокс: каждая следующая любовь – это ностальгия о той изначальной любви, которая прошла когда-то в ранней юности. А та любовь, что была самой первой, кончилась раньше, чем выросла способность ее понимать. Значит, любовь – это воспоминание о событии, которого никогда не было, которое придумано задним числом. Это ощущение жгучей реальности мифа, который невозможен, и который умрет именно в ту минуту, когда ты к нему прикоснешься, – чтобы ожить потом, в долгих воспоминаниях. Не в этом ли суть Мезозоя?»


      продолжение

      *1* -- *2* -- *3* -- *4* -- *комментарии*

Subscribe

Comments for this post were disabled by the author