Сергей Корнев (kornev) wrote,
Сергей Корнев
kornev

Categories:
  • Mood:

В ОЖИДАНИИ МЕЗОЗОЯ (продолжение, фрагмент №3)

***

      Как-то раз, включив после долгого перерыва ящик, Один понял, что в большом мире начались перемены. По телевизору транслировали курултай свинодонов. Ораторы выступали перед статуей свинарха, сделанной из золотого и свинцового сплава, в пропорции один к одному. Их лидер тихо скончался от старости, и теперь свинодоны спорили, как быть дальше. Одни предлагали инвестировать в тараканов и муравьев, как было задумано великим свинархом. Другие хотели продолжать маммальную линию измельчения биосферы. На трибуне сверкал клыками приятель Одина – Кукуяма.
      – В чем была ошибка с мышонами? Мы копали не с того конца. Мы убрали у них то, что должны были сохранить. Вспомните, ведь свиньям понятие о смысле мы оставили. Но смысл они воспринимают как что-то внешнее, перед чем они в неизбывном долгу. Это позволяло нам управлять свиньями. Долг, честь, совесть, отчизна, – эти слова включали у свиней комплекс вины и заставляли их подчиняться нам. Но кое-кто этого не понял! Кое-кто плохо читал Ламаркса в партийной школе!
      Голос Кукуямы постепенно крепчал и наполнялся обличительными интонациями.
      – С мышонами эти олухи совершили роковую ошибку. Они отключили у них представление о Смысле и сломали комплекс вины. Они хотели получить киборга, послушного и готового на все. Но забыли, что в отсутствие смыслов сознание само начинает их порождать. Пусть сегодня эти смыслы – убогие и пока их можно не принимать всерьез. Только мы уже не контролируем этот процесс. Уничтожив комплекс вины, мы лишились возможности подчинять себе их сознание. Кто знает, начав с дерьма, не придут ли они в конце к понятию о Сверх-мышоне? Сегодня хомячки потеряли страх. А завтра они начнут расти и превратятся в медведей!
      Кукуяма на мгновение остановил речь, стер платочком пот с раскрасневшегося рыла и решительно отхлебнул глоток «абсолюта».
      – А теперь еще и свиньи начинают подражать мышонам. Они забывают комплекс вины и обращаются в свингеров.
      Кукуяма бросил гневный взгляд на передний ряд кресел, где сидели его оппоненты.
      – Во всем виноваты те, кто забыл о Душе! А за ней нужен глаз да глаз! Не мелкий рост сам по себе, но мелкая душа, мелкие помыслы, мелкие желания, – вот что главное! Пусть результат будет крупнее мышонов – но только размерами. В духовном отношении эти существа будут мельче, чем тараканы.
      – К делу! Конкретно давай! – выкрикнули из зала.
      – Объясняю популярно. Всем известны имена Павлова и Мичурина? Павлов открыл, что для счастья животному не нужна душа, достаточно условных рефлексов. Достаточно одной извилины, по которой электрический импульс бегает туда и сюда. На этом и основана новая терапия. Отрезаем у мышона хвост, сворачиваем его в кольцо и по методу Мичурина прививаем в голову вместо мозгов. Этот хвост постепенно прорастает и развивается в извилину – одну единственную. Одна извилина – одна мысль, для других не осталось места. Можно объявить свободу, отменить цензуру – ничего уже не изменится. Такое существо будет озабочено только одним – максимально быстро перебирать лапками в беличьем колесе новой экономики.

***


      По всему было видно, что свинодоны потеряли нить событий, и от их речей больше ничего не зависит. Все шло как бы само собой, своим чередом. Свинодоны болтали по ящику, свиньи грелись на морском берегу, децлы тусовались, а его знакомый Мышон изо дня в день рыл свой туннель. Пангея между тем постепенно разваливалась на части. Окраинные провинции, завоеванные еще во времена старого Святослава, откалывались одна за другой. Чтобы укрепить новообретенный суверенитет, сепаратисты отбуксировали свои куски материка подальше от Центра. Так образовались Америка, Австралия, Атлантида и другие крупные острова.
      Но однажды плавный ход событий ненадолго прервался. В тот вечер среди мышонов началось непонятное возбуждение. Их тусовки бурлили больше обычного. Повсюду ораторствовали альфадоны. От одной кучки мышонов к другой бегал какой-то децл, держа в лапке окровавленный обрывок мышиного хвостика и размахивая им над головой. Он возбужденно жестикулировал и что-то насвистывал на мышином диалекте.
      Ближе к вечеру знакомый Мышон перестал суетиться вокруг шахты. Надев на голову защитный экран, он приваривал к своему джипу небольшую ракетную установку. На расспросы Одина он не отвечал, был как-то необычно сдержан и суров.
      Остальные мышоны тоже вооружались, чем попало. Даже пацифисты приходили с вилами, для проформы отламывая один зубец и выгибая другие, чтобы вилы стали похожи на пацифистскую эмблему. Совсем безоружные приносили длинные бамбуковые тростинки, на одном конце они делали косой срез, а потом обжигали получившееся острие на огне.
      – Помощь нужна? – поинтересовался Один.
      – Сами справимся... – хмуро ответил Мышон, насвистывая сквозь зубы песенку древних ящеров. – Что будет стоить тысяча слов, Когда важна будет крепость руки?
      Когда стемнело, они слились в одну большую тусу и с песнями ушли за горизонт.
      Что случилось ночью, Один не знал, но, проснувшись утром, обнаружил, что куда-то пропали все свинодоны. Сколько он ни высматривал среди разлегшихся на пляже парийзавров знакомый силуэт Кукуямы, тот так и не появился. Он заподозрил, что случилось недоброе.
      «Не могли же мышоны сожрать собственных родителей? – ломал голову ящер. – Неужели прав был старик Зигмунд?..»
      – Вы их съели, что ли? – допытывался он у Мышона. – Но это же, в каком-то смысле, э-э-э... ваши отцы.
      – Был отцом, стал холодцом! – пошутил Мышон, заталкивая в рот жевательную резинку.
      «Вот звери!» – подумал динозавр.
      Вино в этот вечер ему пришлось пить в одиночестве, потому что мышоны вместо вина собирали грибы или занимались чем-то вроде филателии.
      Ночью ему приснился Кукуяма, весь в желе и обсыпанный специями. Лицо его светилось от счастья. «Эксперимент превзошел ожидания! – радостно возвестил свинодон. – Нюх у этих мышонов – не упрячешься, а челюсти такие, что врагу не пожелаешь!..»
      По ящику свинодонов больше не показывали. Теперь весь эфир был заполнен трансляцией мышонских тусовок. Иногда она прерывалась рекламой леденцов от насморка, жевательных резинок и других средств по уходу за носом и зубами. Только изредка появлялась давно знакомая свинская рожа политика или обозревателя, – из тех парийзавров, которых свинодоны выдрессировали для преступлений и лжи.
      Кто стоял теперь у власти, было не ясно. Мышоны для этого были еще слишком беспечны. Видимо, правили по-прежнему свиньи, только теперь – сами по себе, без опеки свинодонов. Краем уха он слышал разговоры о таинственном «God’е Свиней», но точной информации не было. Некоторые называли так маленького скромного поросенка в красном галстуке, который по телевизору поздравлял свиней с Новым Годом. Но кто бы это ни был, он отчаянно пытался убедить всех в том, что власть существует, и анархии еще нет. Для этого отколовшийся позже всех Индостан догнали на полпути и насильно отбуксировали назад – но что-то не рассчитали с мощностью двигателей. Он врезался в Пангею с такой огромной скоростью, что превратился в груду развалин. Чтобы защититься от разъяренных туземцев, власти возвели вокруг мятежной провинции санитарный кордон – непроходимые многокилометровые завалы, которые впоследствии назовут Гималаями.
      Про Мезозой больше никто не говорил всерьез: его объявили фантазией инфантильных романтиков. Не то чтобы это слово оказалось под запретом, просто оно стало как бы непристойным и мало помалу перекочевало в лексикон юмористов. «Понятно, о чем мечтали наши предки в холодную пермскую зиму – много солнца, вдосталь желудей и бананов, – так и родилась мезозойская легенда, – объясняли свиньи подрастающему поколению. – Романтики Оттепели думали, что Свобода приносит счастье. Они надеялись, что, если снега растают и отступят льды, то сам собой расцветет райский сад. Но все оказалось проще. Оказалось, что нам нужна не Свобода, а помои, и эти помои приходится добывать в поте лица своего».
      Один повсюду замечал это навязчивое желание сводить содержание жизни к проблемам желудка, а то и пониже. Свиньи учили мышонов почитать «духовность» только за пределами мира живых, как нечто пустое и высохшее. Все проявления Духа в реальной жизни последовательно изгонялись или подвергались бихевиористской интерпретации. Особенно расцвело освинение в музыке.
      «Старикашки жалуются на низменный характер современной музыкальной культуры, – вещал культуролог Свинидзен. – Но знают ли они, откуда вообще пришла в нашу свинскую жизнь Божественная Гармония? Об этом мы и расскажем в нашей сегодняшней радиопередаче. Дружок, задумывался ли ты когда-нибудь о том, почему мажорный и минорный лады вызывают у нас противоположные эмоции? Это парадокс, ведь различие между ними сводится к сухой математике. Как числа могут быть связаны с миром чувств? А дело вот в чем. В далекую эпоху Кали-юги наши предки питались фекалиями. Главными производителями фекалий в те времена были два огромных ящера: мажорозавр и минорозавр. Мажорозавр питался сочными травами и вкусными орешками, в его помете было много витаминов и питательных веществ. И сам он по жизни был толстый и веселый. Когда он испражнялся, то попукивал бодренько, в мажоре, и оставлял после себя целые озера вкусной и здоровой пищи. Поэтому у свиней эта музыка связалась с идеей о праздничном пиршестве. А минорозавр питался разными колючками и ядовитыми грибами. От этого он страдал запорами. Газы выходили из его кишечника в миноре, тягучей заунывной песней. Его ядовитое сухое дерьмо наши предки ценили мало и старались обходить стороной. Со временем эту избирательность закрепил естественный отбор: чем лучше древняя свинья на слух могла различить мажорный и минорный лад, тем меньше времени она тратила на поиск дефицитной пищи и первой прибегала к дымящемуся столу. Когда далекие потомки этих свиней изобрели музыку, они, естественно, веселье ассоциировали с мажорной гаммой, а печаль – с минорной. Получается, что музыкальная культура изначально основывается на испражнениях древней рептилии. А значит, современные авторы, которые пишут откровенно говенную музыку, это не извращенцы, а истинные классики, возвращающие нас к исконной традиции».
      В тоже время как никогда расцвел культ «Духовности». Духовность полагалось укреплять в тесных клетушках, со всех сторон заколоченных досками. Главное – чтобы ни одного просвета, ни одной щелочки, куда бы мог проникнуть свежий воздух. Свиньи сбивались туда целыми табунами и выстаивали дни напролет, распевая мантры. Недостаток воздуха, дым от горящих факелов, испарения скученных тел, – все это создавало в помещениях такой крепкий Дух, что свиньями овладевали чувства просветления и близости к высшим тайнам бытия. Чтобы привлечь к этим храмам внимание рассеянного божества, крыши строений оснащались огромными эрегированными фаллосами и гигантскими золочеными сиськами. (Никто не знал, мужчина бог или женщина, поэтому на всякий случай отрабатывались оба варианта) Для пущей соблазнительности на кончиках «сосков» изуверы изображали пирсинг, издеваясь над знаками древней веры. Верхом кощунства было то, что внешне их храмы ничем не отличались от православных и мусульманских. И даже внутри свиньи старались копировать все, вплоть до мельчайших деталей, вызывая жгучую ненависть у истинных адептов древних конфессий.
      Новая религия тут же разделилась на множество сект. Одни полагали, что молиться нужно стоя, подражая бипедальной позе древних ящеров. Другие считали, что истинное смирение перед божеством достижимо только на четвереньках. Третьи разрешали верующим свисать вниз головой с потолка – это позволяло вместить в клетушку вдвое больше народа и добиться особой крепости духа. Были и такие, кто в целях уплотнения проповедовал свальный грех, и это нравилось прихожанам больше всего. Поскольку единственным объектом, достойным поклонения, признавался вечно обновляющийся God Свиней, присутствовать на этих сборищах полагалось в костюмах Дедов Морозов и Снегурочек.
      Оцепление с ущелья сняли и объявили, что теперь динозавры могут свободно покидать свои пещеры и «вливаться в новую струю». – «Присоединяйтесь, бараны! Присоединяйтесь!» – Но мало кто из ящеров воспользовался этим приглашением. Тут даже самым отпетым антисвинитам стало ясно, что не свиньи их загнали в ущелье, и не свиньям их оттуда выгонять. Все так же угрюмо и молчаливо, уцелевшие динозавры ожидали знака небес. Подозревая мятеж, правительство расположило неподалеку несколько блокпостов, которые должны были наблюдать за поведением упрямых рептилий. Не надеясь на отвагу свиней, в эти отряды вербовали ящеров, самых тупых и опустившихся на четвереньки, с массивным низким черепом и бесцветным взглядом крокодила. Несколько таких дегенератов попало в правительство. По замыслу свиней, их присутствие во власти должно было символизировать всеобщее единение и успокаивать стариков. Для той же цели активно насаждался культ Духовности.
      Перед мышонами свиньи заискивали охотнее, чем перед ящерами. Все они вдруг заделались друзьями молодежи, строили из себя свойских парней, посещали мышиные тусовища. Для той же цели по ящику показывали высших государственных чиновников, заснятых в момент распутства. Официально объявлялось, что это компромат, а на самом деле свиньи хотели показать, что ничем не отличаются от мышонов и так же любят повеселиться в свое удовольствие.
      Под конец свиньи отказались даже от собственного имени. «Мы теперь не свиньи, а свингеры!» – заявили самые продвинутые кабаны. Это новое имя – «Свин-герр» – политологи истолковывали по-разному. Одни считали, что подразумевается свинская герилья, то есть восстание масс – революция среднего класса. Другие выводили завершающее «Герр» из немецкого «Господин» и пугали демократическую общественность вторым изданием «свино-донов». Третьи видели в нем фаллические коннотации. Все сходились в одном – слово несет в себе явственный привкус ницшеанства и означает преображение безобидных дотоле хрюшек в некое подобие белокурой бестии.
      Многие роптали, особенно из стариков. Сравнивая прошедшие времена с нынешним беспределом, они находили, что тогда было лучше. «Пусть лучше миром правит сила, чем блядство, – рассуждали они. – Конечно, свинодоны были не правы, но зато они были круты, и эта крутизна оправдывала их неправоту. Если разобраться, то они были свои в доску. Они пасли Пангею, как умели. Пидорасы, выкованные из чистой стали, с липкими от крови руками, с каменным сердцем, с промытыми мозгами – они были той «тонкой голубой линией», которая охраняла наш спокойный сон. А теперь что? Кто теперь будет защищать маастрихт-датскую границу? Раньше там стояла регулярная армия – пушки, танки, спецслужбы – а теперь разъезжают пьяные казачки. Ракеты все заржавели, самолеты разбились, подводные лодки утонули, башня сгорела. Завтра то что будет?»
      Откладывая газету в сторону, Один думал, что ему лично уже наплевать, что будет завтра. «Как странно, – думал Один – Холодная война закончилась, а холод никуда не ушел. Если существование стало бессмысленным, то зачем и от кого его нужно оборонять?» Он с тоской смотрел на далекий морской закат, желая, чтобы оттуда, наконец, прилетели серебристые самолеты с надписью «НА Х...» и разбомбили тут все к едреной матери.

***


      Мир вокруг Одина по-прежнему куда-то двигался, но лично он потерял нить этих изменений. Все это буйное и бессмысленное кишение жизни казалось ему чем-то ненужным, нелепым, случайным. Он испытывал ощущение героя книги, чья сюжетная линия так и осталась черновиком, забытым в ящике стола. Этот призрачный черновой мир каким-то образом все же существует, в собственном странном застывшем времени, без надежды на завершение.
      Раздумывая о том, каким мог стать Мезозой, если бы пришел вовремя, он наделял его все новыми и новыми чудесными чертами. Так было легче, потому что несбыточность Мезозоя становилась вполне объяснимой и само собой разумеющейся. И постепенно в ней самой, в этой несбыточности, он научился находить наслаждение. Ощущение было такое, будто Мезозой где-то здесь, рядом, стоит только протянуть руку. И он не протягивает этой руки лишь потому, что этого не позволяют правила игры – правила, придуманные и утвержденные им же самим. Мезозой как бы окутывал все бесконечное пространство вселенной, кроме того пятачка, на котором развертывалось собственное существование Одина, и лишь он один был изгнан из него до времени. Он устремлял взгляд ввысь, на причудливые контуры ночных облаков, и ему казалось, что он видит воочию этот окутывающий пространство Мезозой, который клубится где-то вдали и вот-вот выглянет из-за горизонта.
      Раньше он представлял себе Мезозой чем-то вроде революции, смены эпох. Могучие толпы штурмуют Зимний Дворец; крокодил, проглотивший Солнце, низвержен, и на всей планете наступает Вечное Лето. Теперь он понял, что не это главное в Мезозое. Мезозой мог оказаться чем угодно. Например, ты видишь просто красивую девушку, чей взгляд запомнился когда-то в юности и невзначай отпечатался в сердце. И вот она выходит из-за поворота навстречу тебе, такая же красивая, как много лет назад. И вспомнив все, что было, ты понимаешь, что все эти годы жил зря, в какой-то странной полудреме. Ты не жил, а просто смотрел по телевизору скучный сериал о том, как бухгалтеры в какой-то конторе готовят финансовый отчет, в промежутках делясь друг с другом семейными дрязгами. И только в эту минуту ты узнаешь, как нужно жить на самом деле. Ты подходишь к этой девушке и с легким сердцем сталкиваешь ее в сточную канаву, – и радостно спешишь домой, сочинять концовку когда-то отложенной сонаты.
      «Ведь что такое «Мезозой»? – говорил себе Один. – «Мезо» – означает средний, серединный. Мезозой – это время, когда исполняется сердцевина, самое средоточие жизни. Мезозой – это время, когда жизнь сводится к своей настоящей достоподлинной сути. Поэтому глупо сетовать на то, что он еще не пришел. Он наступит, когда ты будешь готов его увидеть. Когда сумеешь его опознать. Быть может, он уже пришел за тобой, стоит рядом и ждет, пока ты сам протянешь ему руку». –При этой мысли Один оглядывался вокруг, но Мезозоя не находил.
      Встречаясь с другими ящерами, он видел, что у них дела обстоят еще хуже. Они прятались в древних развалинах, пили и пели: «В этом мире нам нечего больше терять, Кроме мертвого чувства предельной вины...» Потом снова пили и снова пели. И просыпаясь после попойки, опять принимались пить и петь: «А на утро я пустил из вены свет, Чтоб не видеть вновь обманутый рассвет...» – Но уже без Одина. Он в какой-то момент перестал пить, а петь у него и раньше не очень-то получалось. Он больше не хотел заливать отчаяние водкой и заглушать его песнями. Он не хотел понижать градус своего отчаяния. Он решил для себя, что холодная трезвость без намека на избавление – это самое подлинное из того, что может испытывать сегодня его поколение. Он будет хранить это отчаяние в чистой и неразбавленной форме – без всхлипов, без эмоций. Хранить, как последний незахваченный God’ом Свиней бастион своей души. «Пускай отчаяние прожжет дырку в моей голове! – думал Один. – Быть может, через нее туда скорее войдет Мезозой. Должно быть, там для него еще слишком тесно от множества мелких помыслов и желаний».
      Иногда он завидовал древним, которые умели придавать прекрасную форму даже отчаянию. И тогда он открывал томик Феогнида на любимой странице: «Я не познал, испытав, конца не увидел, закончив, – Сделав не сделал, свершив, я завершить не сумел...»
      «Если Мезозой испытывает нас ожиданием, то в чем смысл этого ожидания? – размышлял Один. – А вдруг смысл как раз в том, чтобы отказаться от ожидания? И что тогда? Не пропустил ли я уже свой Мезозой?» – От этих мыслей ему начинали сниться кошмары.

      Приснилось, что утром он вышел на берег моря и увидел полное небо птиц.
      – Откуда вы взялись, о птицы? – спрашивал Один. – Ведь Мезозой еще не наступил!
      – Давно наступил! – отвечали птицы. – Разве ты не знаешь? Мезозой – эра, когда на планету явились птицы!

      Приснился мертвый птеродактиль Саша. Кожа его совсем выцвела и побелела, как пена прибоя. Он сидел на утесе, высоко над водой, на своем любимом месте, и смотрел вдаль, – туда, где океан смыкается с небом.
      – А помнишь, Один, как мы хотели быть вровень с облаками?
      Больше он ничего не сказал и растворился в пустоте. На месте, где он сидел, осталось лишь несколько засушенных какашек. На одном древнем языке, которого Один не знал, их конфигурация означала иероглиф «Византия».

      Однажды во сне к нему пришли свиньи. Крупные, толстомордые, поросшие густой оранжевой щетиной.
      – Что вам нужно от меня?
      – Приди и расколдуй нас!
      – А кто вы такие?
      – Мы русичи, твой народ. Земля наша велика и обильна, а житья в ней нет. Освинели мы все... Как говорится, со свиньями жить – по свински хрюкать...
      – Какие же вы русичи? Вы свиньи. Вы хрюкаете, вы жрете помои. Я знаю русичей – они другие. От них не пахнет дерьмом.
      – В зеркало посмотри, Брат! Ты Один – God Свиней!
      Один ничего не ответил, а русичи пригорюнились и побрели в никуда...

***


      Внезапно откуда-то всплыл Кукуяма, и это было уже не во сне. Один сразу опознал в ящике его упитанное рыло, хотя прическа, фамилия и голос были другими. Оказалось, что в печати и на радио он уже давно выступает под псевдонимом «Свинидзен», сочетавшим в себе приверженность к свинократии с некоторым намеком на умудренность. Согласно духу времени изменилась и его доктрина. Один не мог понять, то ли все это время старый свинодон конспирировался и направлял свинократию из подполья, то ли просто отсиживался в кустах, пока не «перестроился» и не завел новые связи. Порывшись в ворохе журналов, он разыскал его передовицу, подписанную новым именем. Она начиналась так:

      Лев Толстой – свингер или талиб?

      Из-за длинной бороды многие считают Льва Толстого ваххабитом. Действительно, он не ел свинину, носил кирзовые сапоги, не смотрел телевизор. Но это был лишь маскарад, необходимый гению под гнетом самодержавия. В творчестве великого писателя мы найдем множество вопросов, ответы на которые смогло отыскать только движение свингеров. Вот знаменитая «Крейцерова соната». В чем проблема главного героя? Он хотел устроить любовь втроем со своей женой и лучшим другом. Но условности косной эпохи спровоцировали кровавую драму. Анна Каренина, отец Сергий и другие герои Толстого столкнулись с такими же проблемами. Жестокий царизм губил на корню цвет русской интеллигенции. Только в нашу просвещенную эпоху шалый Толстячок смог бы обрести душевный покой.

      Не дочитав эту муть до конца, Один перевернул страницу.

      Самое важное для нас произведение Толстого – это, конечно, Исповедь. Каждый свингер должен выучить наизусть эти полные глубочайшего смысла строки:

      «Спасаясь от собственной Совести, путник вскакивает в канализационный люк, но на дне колодца видит динозавра, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, не смея и спрыгнуть на дно колодца, ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нём. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его; но он всё держится, и пока он держится, он оглядывается и видит, что две мыши, одна чёрная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают её. Вот-вот сам собой обломится и оборвётся куст, и он упадёт в пасть ящеру. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста коричневые капли мёда, достаёт их языком и лижет их».

      Как и мы, великий писатель был одержим страхом прошлого и страхом будущего. С одной стороны – клацает вставными челюстями мезозойское старичье, с другой – поблескивает кастетами скинхедствующая молодежь. Есть ли выход? А нам насрать! Мы живем одной минутой – и это правильно! Просто лижите! Лижите мед этой жизни, друзья и подруги, пока еще остаются силы! Мед текущего дня – вот что главное! И счастлив тот, кто ведает этим Медом – тот, кому он принадлежит. Принадлежит сегодня – Здесь и Сейчас. Приветствую тебя, толстозадый Мед-Вед – мажорозавр Новой Эпохи! Дозволь припасть к сладостному источнику!

      По старой памяти, Одину удалось залучить Кукуяму к себе, хотя тот давно уже бросил пить и заделался страшно занятым свинтусом.
      - Ну как дела, «последний воин Мертвой земли»? – с ухмылкой приветствовал его Кукуяма. – Все страдаешь? Мне бы твои проблемы! А у нас драчка намечается. Настоящая! Кто кого!
      За чашкой зеленого чая идеолог свиней поведал ему о секретах медведоводства. Но чай не шел ему впрок: он почему-то нервничал, суетился, подпрыгивал на стуле.
      – Не все так просто с мед-ведами, – объяснял Кукуяма. – На самом деле мед-веды – это последняя стадия эволюции мышонов. Особенно нас тревожат хомяки! Они на всю башку отмороженные! Когда-нибудь они подрастут и превратятся в огромных косолапых хищников. Блокировать эту трансформацию – наш последний шанс. Кстати, и тебя касается! Это наше общее дело! Общее для всех, кто олицетворяет цивилизацию в этом мире грядущего хама! А с антисвакерами у тебя здорово тогда получилось... Помню, помню... Не хочешь тряхнуть стариной? О деньгах не сомневайся! Все ресурсы сейчас на это пойдут! Нужно доказать, что за всей этой мышиной возней прячется вредоносный жирно-мышонский заговор!.. Любой ценой мы должны направить децлов по ложному пути. Иначе – полный Свиндецл... А так они навсегда останутся бегать в колесе и раздувать щеки от важности. Но пока у нас получается только с сурками. Сурки – наши! Помнишь, что писал старина Брем? «Если сурками много заниматься, то они очень скоро становятся ручными; они послушны и понятливы; узнают того, кто за ними ухаживает, отзываются на его зов; принимают всевозможные позы, скачут кругом, стоя на задних лапах; ходят с флагами и транспарантами». А вот с проклятыми хомяками все сложнее. Без хлорпекрина не обойтись. Пришлось вспомнить про «духовность» и шлангом через жопу накачивать квакающих андроидов. Зато вместо ужасного медведо-фашизма получится безобидный цыганский театр, где ряженый мишка в смазных сапогах будет плясать «Комаринскую». Долой коричневого Мед-веда, да здравствует Мед-вед голубой!
      Излияния Кукуямы прервал телефонный звонок.
      – God Свиней вызывает! – скромно потупился идеолог. – В последнее время он просто не может без меня обойтись...
      Больше им встретиться не довелось.


      продолжение

      *1* -- *2* -- *3* -- *4* -- *комментарии*

Subscribe

Comments for this post were disabled by the author